Мне кажется, сводить «Род мужской» исключительно к метафоре токсичной маскулинности — значит упустить самое интересное. Гарленд использует очень древние образы плодородия, смерти и возрождения, чтобы рассказать историю о воспроизводимом насилии.
Мифология
Не удивлюсь, если при просмотре вы несколько раз ловили себя на мысли: «Что за трэш тут творится?» На самом деле всё гораздо проще, чем кажется на первый взгляд. В фильме просто много образности.
Лицо, из которого прорастают листья и побеги, — это «Зелёный человек». Фигура, которая встречается даже в христианских церквях Британии и Ирландии. Сегодня его часто связывают с природой, цикличностью времён года, смертью и возрождением.
Второе изображение — «Шила-на-гиг» — это аллегория плодородия. В традиционной символике Шила-на-гиг внимание сосредоточено на женском теле и его репродуктивной функции. Гарленд переносит эту способность на мужчин. Мужчины в финале рожают друг друга, причём через анатомически невозможные отверстия в собственных телах. И вместо радостного символа плодородия мы получаем кошмар. Сцена одновременно исследует наследование насилия и использует наше собственное отношение к телесности.
Религия
В одной из первых сцен после приезда Харпер срывает яблоко в саду арендованного дома и откусывает его. Хозяин, Джеффри, сначала шутливо упрекает её в краже запретного плода, а затем говорит, что яблоки можно есть.
Конечно, это очевидная отсылка к истории Адама и Евы. Но почему режиссёр вводит её в самом начале?
В Книге Бытия Ева первой ест запретный плод, после чего в последующей традиции вина за грехопадение часто возлагается именно на женщину. А Харпер приезжает в деревню уже обременённая чувством вины за смерть мужа и не может отделаться от мысли, что могла предотвратить трагедию.
В сцене с яблоком мужчина снова на мгновение назначает женщину виновной — даже если делает это в шутку. Так фильм вводит знакомую схему: женщина совершает действие, а мужчина объясняет ей, почему она должна чувствовать вину.
Здесь можно увидеть и более широкую инверсию библейского сюжета. У Гарленда мужские персонажи воспроизводят похожие способы обвинения, давления и контроля над женщиной.
Я бы не утверждала, что режиссёр буквально переписывает учение о первородном грехе. Но фильм явно предлагает сопоставить религиозный язык вины с тем, как окружающие мужчины обращаются с Харпер.
Особенно это заметно в сцене со священником. Он выслушивает историю женщины, пережившей насилие, а затем спрашивает, не давала ли она мужу повода для отчаяния. Позже его интерес к Харпер становится откровенно сексуальным.
Человек, который должен помогать ей справиться с чувством вины, сам начинает усиливать это чувство и предъявлять ей собственные желания.
Почему все мужчины имеют одно лицо?
Здесь особенно важно не свести всё к тому, что режиссёр хотел показать через одного актёра, будто все мужчины одинаковые. Такое решение, наоборот, создаёт ситуацию, в которой зритель не сможет однозначно ответить на вопрос:
- Все эти мужчины действительно одинаковы, но Харпер этого не замечает?
- Или мужчины разные, однако после пережитой травмы Харпер воспринимает их как одного и того же человека?
Интерпретации кажутся похожими, но на самом деле приводят к совершенно разным выводам. Актёр Рори Киннир играет не столько одного мужчину, сколько разные формы отношений, в которых женщина сталкивается с давлением.
У каждого персонажа свой способ предъявить ей требование. Один ожидает благодарности, другой — послушания, третий — сексуального внимания, четвёртый хочет наказать за отказ.
Но всё сводится к финалу, в котором все они рожают бывшего мужа Харпер. И тогда становится понятно, что за разными мужскими персонажами проступает знакомая Харпер модель поведения Джеймса.
Визуальный язык
На меня какое-то магическое влияние оказывала малая глубина резкости. Ты постоянно пытаешься рассмотреть, что происходит в кадре, но не можешь, потому что в фокусе находится лишь ограниченная часть пространства.
И ещё одна из лучших сцен фильма — прогулка Харпер по лесу, когда она обнаруживает длинный тёмный туннель. В начале всё выглядит идеально. Она произносит звуки и слушает, как эхо возвращает их. Постепенно они складываются в мелодию, и туннель превращается в своеобразный музыкальный инструмент.
Это очень красивый момент: впервые после пережитой трагедии Харпер просто играет, наслаждаясь собственным голосом и пространством. Но затем в дальнем конце туннеля появляется человеческий силуэт. И вся сцена мгновенно меняет смысл.
Гарленд использует здесь не скример, а геометрию кадра. Туннель создаёт перспективу, которая направляет взгляд в одну точку. Когда там возникает фигура, мы не можем перестать на неё смотреть. Это очень сильный пример того, как хоррор можно построить без резкого монтажа и громкого звукового удара.